Глазами Гордиенко: арест художника Хадада : Молодой Дальневосточник
Взгляд

Глазами Гордиенко: арест художника Хадада

«Моего любимого человека Максима, парня, с которым мы вместе живем, организуем быт, воспитываем детей, путешествуем и работаем уже два года, посадили в СИЗО как обвиняемого в совершении «тяжкого умышленного преступления».

Это «преступление» Максим совершил два с половиной года назад. Он написал пост ВКонтакте спустя несколько часов после того, как Михаил Жлобицкий взорвал сам себя на проходной ФСБ в Архангельске. В этом посте Макс позволил себе выразить свой отклик на это страшное событие.  Там рефлексия и размышление, сочувствие родственникам. И вот этот пост какой-то предприимчивый хабаровский сотрудник органов (или не один, имя им легион) решил прокатить под видом «оправдание терроризма». Заработать себе звезды, выход на пенсию, похвалу от руководства, подпитать свое самомнение.

Через год после этой публикации, в апреле 2019 Макса прямо с работы вызвали на дачу объяснений. Объяснения он дал и еще раз отрефлексировал происходящее. Но как-то не хватило ему, художнику, фантазии разогнать эту ситуацию до ее текущего состояния, не мог он представить, что органы и правда гоняются не за преступниками, а за людьми, которые просто живут.

Еще меньше, чем через год, в марте 2021 года ему снова принесли повестку на работу, велели явиться на допрос. Но и в этот момент не хватило воображения представить, что такое возможно. Да, краски сгустились, непонимание возросло, но масштаб кафкианства сложно было предвидеть.

Макс явился и на этот допрос, пришел уже с адвокатом, посидел в коридоре Центра Э, посмотрел, как опер, так ждавший встречи, ходит мимо, машет рукой на них, а потом и вовсе отправляет по домам.

А в мае 2021 года к нам домой просто вломились и забрали Макса в СИЗО. Он до сих пор там. Ему предъявлено обвинение. Его решили содержать под стражей до суда, несмотря ни на что. С ним не разрешают свидания. Ему грозит до семи лет тюрьмы.

Я чувствую страшную ярость, перебирая воспоминания об обыске в моем доме утром 11 мая. Это перевернуло мое обывательское представление о мире. Я не самый наивный человек на Земле, но такого я не могла себе представить.

6:50 утра. Дверь в нашу квартиру пытаются ломать фомками. Открыла. В дом ворвались 11 человек, бойцы ОМОНа и понятые. Они вырвали у меня из рук телефон, его я больше не видела, позже мне предлагали рассмотреть заявление на свидание с Максом взамен на пароль, я отказалась.

Следователь пытался не дать нам копию постановления о возбуждении уголовного дела. Нам пытались отказать и в вызове и допуске адвоката. Я уже молчу про хамство и наглость, как будто это по умолчанию выдается в наборе.

Обыск длился четыре часа. У нас довольно большая красивая квартира, бойцы разбрелись по ней и не давали мне ходить по комнатам, я даже в туалет отпрашивалась не без усилий. Я очень боялась, что они что-то подкинут или навесят прослушку.

Я не понимала, откуда в 6 утра берутся понятые, кто эти люди. Я боялась за своих детей, которые до этого завтракали и чистили зубы. А теперь сидели и смотрели как переворачивают их дом и скручивают нашего Макса.

Я помню страх и отвращение. Отвращение, которое вызывают опера и следователи, радостно орущие, что в учетке ютюба у нас стоит лайк на лекции доктора исторических наук Александра Шубина «Национализм».

Я помню усмешку женщины-следователя и ее слова: «Ой, да какое же это насилие, женщина, вы еще насилия не видели».

Макса забрали на допрос, оттуда — в изолятор временного содержания. Потом было два формальных суда для узаконивания обыска и избрания меры пресечения. Вдуматься только.

А судья Крюк не особо вдумывается. Ей словно не нужно установить “доказанность подозрений”. Она, ни во что не вникая, хладнокровно подписывает следователям все, что они хотели. Потому, что у дела есть пропуск. Зеленый билет.

Судья не стала приглашать свидетелей. Они были готовы подтвердить, что у Макса есть самый настоящий дом, где он живет со своей семьей, с нами.

Это странная фигня: отказаться заслушивать свидетелей, которые уже в здании суда. Такое нежелание встречаться с реальными людьми, с ними надо потом как-то обходиться, принимать в расчет то, что они сказали. Проще просто не видеть. Судья Крюк не учла и ходатайство с места работы, из краевого учреждения. Вряд ли она была злорадна, злорадство это удовольствие силовиков. Она была раздражена, ей было дискомфортно. Ей пришлось путаться с этим неприятным делом, с этим зеленым билетом, где невозможно сохранить имя честного и разумного судьи.

А может быть, судья Крюк просто хотела домой, как я, как Макс, и наши друзья, и адвокаты. Журналисты рассказывали мне, что некоторые судьи, когда удаляются на обдумывание и формирование решения, берут и внезапно уезжают в магазин, купить продуктов домой, например. Ведь корпеть над бумагами не надо — их готовят помощники еще до начала суда по указаниям следователей. Надо только изобразить некоторое уединение и напряженную работу правового мышления.

Дальше: слезы, больно, страшно, страшно, страшно, полное непонимание, что же будет. Первые дни я в отчаянной одури каким-то чудом протащила в СИЗО вещи “первой необходимости”. Все время дрожали руки, все время звонил телефон, все время сжимало что-то за легкими и скрючивались кости грудины.

Мой старший десятилетний сын, с которым Макс готовил обеды, смотрел аниме и обсуждал школьные дела последние пару лет, спросил меня: «Мама, но ведь Макс не преступник?» «Конечно, нет, милый, просто есть люди, у которых есть власть и они сильно ошиблись, решили, что можно назвать его преступником». «Мама, ну ведь можно просто все им рассказать, как есть на самом деле, ведь просто можно все им объяснить, мама, давай им все объясним!» «Нельзя, хороший, там некому объяснять».

Мы попробовали оспорить арест в суде. Судья Хабаровского краевого суда по фамилии Немов молча кивал и делал пометки. Он тоже прекрасно видит, что у дела зеленый билет.

Адвокаты представили все аргументы против ареста: Макс не скрывался, являлся на допросы, давал показания и объяснения. У нас были свидетели, Максу есть где жить, у него есть семья, есть о ком заботиться, отношения, друзья, работа, где он нужен, и там сейчас высокий градус накала, Макс поддерживает технологическую инфраструктуру для проведения ЕГЭ, острая нехватка кадров.

Судья Немов кивает и делает пометки.

Прокурор читала аргументацию, то и дело ошибаясь, ни в какие прения не вступала, просто отбарабанила по бумаге. Никакого ума, силы убеждения, чувства правоты, просто бубнеж на излете рабочего дня.

Судья Немов удалился на 10 минут. Вернулся другим человеком: при оглашении решения — ни увлеченности, ни интереса в глазах, чтение по бумажке, отказ в изменении меры пресечения. И вдруг отчетливо проступило, более отчетливо чем на первом суде, что нет никакого суда, нет никаких судей.

Это просто зеленый билет. Это люди, у которых есть  одна цель — работать сообща, чтобы не ссориться и не ломать процесс. Процесс получения больших зарплат, социальных плюшек от государства. Это люди, которые молча и стыдливо договорились.

СУД И СЛЕДСТВИЕ

Наивное откровение: суд не мыслит независимо. Это одна из самых зависимых инстанций нашего времени. Никакие фальсификаторы выборов с ним не сравнятся, ну может сравнятся разве что на Судном дне, где малая трусость будет больше порицаема, чем большая.

На днях я читала в новостях, как пьяный водитель сбил шестилетнего ребенка. Ему избрали меру пресечения домашний арест, ну потому что какого черта сажать в СИЗО, слишком сурово. Это как в христианских градациях грехов: есть страшные грехи, убийство, там, изнасилование, а есть самые страшные — и самый-самый страшный из них — хула на Господа, он страшнее любого другого преступления. За него без разбирательств — в ад.

Макс — уличный художник, рисует человечка в масках. Есть байка, что его портрет давно висит на холодильнике в органах. Может это такая сиблинговая война: все опера-эшники, с которыми я имела честь видеться — приблизительно моего возраста и даже младше. У них вызывает гору возмущения, что можно иметь какие-то взгляды, отличные от их собственных.

Следствие и суд — фантасмагорическая постановка: доводы защиты не просто игнорируются, а изощренно, как будто на публику, как будто с расчетом, что кто-то потом будет слушать, читать, смотреть и удивляться. Неудобные аргументы просто не принимаются к рассмотрению. Следственные материалы похожи на абсурдные школьные записки.

Например: в материалах дела постановление о возбуждении уголовного дела выпускается в 6:00 11 мая. Все материалы дела, кроме двух, датированы тем же 11 мая.

А в 6:50 того же 11 мая в мой дом уже врываются 11 человек и выламывают дверь. Никакого ордера на обыск, естественно, нет. Еще раз: рано утром мою дверь выламывают гвоздодерами. Позднее днем появляются материалы дела.

В материалах дела, в худших традициях диссернета, куски копипастнутых показаний свидетелей. Три человека: подписчица паблика, дальний знакомый и еще более дальний знакомый, одинаково, слово в слово, с одинаковой расстановкой эмоциональных и смысловых акцентов, отвечают на тупой вопрос: «Что обозначают человечки в масках на граффити?». Следователям настолько лень изображать сыск и расследование, им нужно произвести такие тонны бумаги, чтобы удовлетворить требования юных оперов из Центра Э, что когнитивных сил не остается и теряется внимание к деталям.

Я расскажу вам, что означают человечки, товарищ следователь Пидюра Б.В.. Человечки в масках означают протест против беззакония и беспредела, злость по отношению к тем, кто пытает в тюрьмах, кто порабощает, кто угнетает. Человечки в масках в нашем городе — местная достопримечательность. Хабаровчане устраивают квесты, найди очередного человечка, собери как можно больше сюжетов Хадада (это творческий псевдоним Макса) на злободневную тему.

Макс один из самых человечных и беззлобных людей, которых я когда-либо встречала в своей жизни. Он прочитал немыслимое количество книг, он поддерживает самые разные общественные движения: от сортировки мусора до спасения бродячих животных. Он принципиально против насилия в любом его виде.

Судом игнорируется, что его пост не содержит ни призывов, ни одобрения поступка. Игнорируется конституционная норма о свободе слова. Полный игнор, глухота и спектакль. Суд вообще предпочитает не брать на себя ответственность и вникать, что написано в посте. Суд только смотрит на битву экспертиз».

Показать больше
Кнопка «Наверх»